«Небольшая и бедная студия художника N находилась на одной из линий Васильевского острова, в Петербурге, в четвертом этаже нового громадного дома. В осенний вечер 18… года студия была слабо освещена стенной керосиновой лампой...»
«… Подойдя к беседке, он услышал женский голос. Но этот голос не пел, а говорил… Говорил он что-то быстро, не останавливаясь, без запинки, словно жаловался… – Брось ты этого старого чёрта! – перебил женскую речь грубый мужской голос. – Сделай милость! В шелку только ходишь да с тарелки хрустальной ешь, а оно, того, дура, не понимаешь, грех ведь выходит… Эххх… Шалишь, Настюха! Бить бы тебя, да некому!…»
«История сия произошла в Лиме, богатейшем и многолюднейшем городе Перу, с вице-королем. Он воспылал любовью к перуанке, и, обольщая ее, проявил невиданную заботливость и щедрость – однако все его усилия остались тщетными…»
В произведениях Галины Щербаковой, вошедших в этот авторский сборник, повествуется о том, как подчас случайный взгляд, некстати оброненное слово поворачивают жизнь вспять.
«Принять лиловую таблетку – и провалиться в иную реальность, где краски смазаны, а голоса звучат напевно и волнующе. На тощем теле лохмотья, бывшие когда-то военным мундиром, в прорехи проглядывает нечистое тело. В членах легкость, но нет никакого желания двигаться быстро, лучше вот так – плыть в киселе воздуха, стелиться над землей медлительной птицей, чье тело невесомо, и полет лишен цели…»
«В тот день судьба ее круто изменилась. Во второй раз. Впрочем, осознать это ей предстояло много, много спустя. В тот день директриса пансиона призвала Элизу к себе и с наигранной веселостью, сообщила потрясающую, с ее точки зрения, новость: директорат привилегированной школы Трон счел возможным зачислить Элизу в число учениц. Со значительной скидкой в оплате – потому что сиротского пособия, разумеется, не...
Впервые напечатано в газете «Нижегородский листок», 1896, номер 136, 19 мая. В собрания сочинений не включалось. Печатается по тексту газеты «Нижегородский листок».
История воина из племени Лакота, избравшего непростой путь шамана. Книга охватывает период от 1830-х до 1890-х годов и открывает читателю удивительный мир индейцев.
Невзрачная девушка влюбляется в красавца, а невзрачный юноша – в красавицу. Обе пары не догадываются, что их любовь взаимна. Но на выручку неожиданно приходит небезызвестный и непопулярный… Павлик Морозов!
«Потому-то и вышла эта неувязка человеком. Зачем он вообще появился, ясно как день: чтобы Вселенная могла себя осознавать и осмысливать. Чем-то ведь Богу нужно было думать сразу после реализации первой идеи. Вот и появился человек. С одной стороны, он произошел от четвероногих приматов… С другой, Бог создал человека в одночасье, по образу и подобию своему. И легко понять, что одно другому не мешает, если...
Впервые напечатано в газете «Нижегородский листок», 1896, номер 184, 16 июня, в разделе «Фельетон», с подзаголовком «Роман». В 1898 году М.Горький предполагал включить рассказ в третий том «Очерков и рассказов». «…При сём, – писал он Дороватовскому, – посылаю Вам транспорт: Варенька Олесова, Самоубиение, Месть, Трубочист, Однажды осенью». (Архив А.М.Горького). В Архиве А.М.Горького сохранился вырезанный из газеты...
[i]Люди более сильные, чем другие, пользуясь тем, что люди могут умирать во всякое время, покорили себе более слабых, убивая некоторых и угрожая остальным смертью. И сложилась такая жизнь, что одни сильные и их наследники ничего не работали и тосковали от праздности. Слабые же работали через силу и тосковали оттого, что не имеют отдыха. И те и другие боялись и ненавидели друг друга. И жизнь людей стала еще...
Производитель:
Рипол Классик
Дата выхода: июль 2012
«– Пустите бут... о го-осподи! Отдайте сию минуту! Не смейте опять напиваться! Да ну же – отдайте бутылку. Я ведь вам сказала: ночь продежурю и буду давать понемногу. Отдайте. Если будете так продолжать, в каком же виде вы домой поедете. Ну дайте – пусть у меня будет – я половину в ней оставлю. Пу-сти-те. Вы слышали, что доктор Картер говорил. Ночью я буду дежурить, давать из нее понемногу, наливать в нее...
«Мне запомнился один разговор. Ничего в нем особенного – я таких разговоров наслушалась сотни. Но тогда мне вдруг пришло в голову, что постороннему человеку ни за что не догадаться бы, в чем дело…»
«Константин Константинович Вагинов был один из самых умных, добрых и благородных людей, которых я встречал в своей жизни. И возможно, один из самых даровитых», – вспоминал Николай Чуковский. Писатель, стоящий особняком в русской литературной среде 20-х годов ХХ века, не боялся обособленности: внутреннее пространство и воображаемый мир были для него важнее внешнего признания и атрибутов успешной жизни....
«Шабаш только что окончился, но в винном погребе Айзика Рубинштейна было уже так тесно, что запоздалые посетители не находили, где присесть, и пили, стоя около чужих столиков. Сквозь туман испарений, выдыхаемых толпою, сквозь синие слоистые облака табачного дыма огни висячих ламп казались желтыми, расплывчатыми пятнами, а на каменных ноздреватых сводах погреба блестела каплями сырость. Двое прислужников,...
«Война решительно не дает мне покоя. Я ясно вижу, что она затягивается, и когда кончится – предсказать очень трудно. Наш солдат остался тем же необыкновенным солдатом, каким был всегда, но противник оказался вовсе не таким слабым, как думали, и вот уже четыре месяца, как война объявлена, а на нашей стороне еще нет решительного успеха. А между тем каждый лишний день уносит сотни людей. Нервы, что ли, у меня так...
«… Трындец пришёл неожиданно. Хмурым осенним утром раздался звонок в дверь, Паша открыл, а там – здрасьте вам! – полный Трындец во всём его неласковом обличьи: в мокром плаще, поношенных ботинках, с нестриженными волосами, землистым лицом и впалыми щеками. Трындец трясся от холода и явно был голоден. – Пустишь? Или мне самому войти? – спросил он простуженным голосом. …»
«С медленным, унылым грохотом ворочались краны, торопливо стучали тачки, яростно гремели лебедки. Из дверей серых пакгаузов тянулись пестрые вереницы грузчиков. С ящиками, с бочонками на спине люди поднимались по отлогим трапам, складывали свою ношу возле огромных, четыреугольных пастей трюма и снова бежали вниз, цветные, как арлекины, и грязные, как земля. Албанское и анатолийское солнце покрыло их лица...
«– Костей, тряпок, бутылок, банок продать!.. Костей, тряпок продать!.. – гулко раздалось на большом дворе. Каменный дом высился в пять этажей, двор был четырехугольный, покрытый асфальтом и представлял из себя как бы колодец… Шаги, говор, крики и различные уличные звуки эхом отдавались в этом колодце и гулко разносились по всем этажам…»